Неточные совпадения
Два дня ему казались новы
Уединенные поля,
Прохлада сумрачной дубровы,
Журчанье тихого ручья;
На третий роща, холм и поле
Его не занимали боле;
Потом уж наводили сон;
Потом увидел ясно он,
Что и в деревне скука та же,
Хоть нет ни
улиц, ни дворцов,
Ни карт, ни балов, ни стихов.
Хандра ждала его
на страже,
И
бегала за ним она,
Как тень иль верная жена.
Толпа прошла, но
на улице стало еще более шумно, — катились экипажи, цокали по булыжнику подковы лошадей, шаркали по панели и стучали палки темненьких старичков, старушек, бежали мальчишки. Но скоро исчезло и это, — тогда из-под ворот дома вылезла черная собака и, раскрыв красную пасть, длительно зевнув, легла в тень. И почти тотчас мимо окна бойко
пробежала пестрая, сытая лошадь, запряженная в плетеную бричку, —
на козлах сидел Захарий в сером измятом пыльнике.
Самгин шагал в стороне нахмурясь, присматриваясь, как по деревне
бегают люди с мешками в руках, кричат друг
на друга, столбом стоит среди
улицы бородатый сектант Ермаков. Когда вошли в деревню, возница, сорвав шапку с головы, закричал...
Когда вдалеке, из пасти какой-то
улицы,
на Театральную площадь выползла красная голова небывало и неестественно плотного тела процессии, он почувствовал, что по всей коже его спины
пробежала холодноватая дрожь; он не понимал, что вызвало ее: испуг или восхищение?
Возвратясь в столовую, Клим уныло подошел к окну. В красноватом небе летала стая галок.
На улице — пусто.
Пробежал студент с винтовкой в руке. Кошка вылезла из подворотни. Белая с черным. Самгин сел к столу, налил стакан чаю. Где-то внутри себя, очень глубоко, он ощущал как бы опухоль: не болезненная, но тяжелая, она росла. Вскрывать ее словами — не хотелось.
Зимними вечерами приятно было шагать по хрупкому снегу, представляя, как дома, за чайным столом, отец и мать будут удивлены новыми мыслями сына. Уже фонарщик с лестницей
на плече легко
бегал от фонаря к фонарю, развешивая в синем воздухе желтые огни, приятно позванивали в зимней тишине ламповые стекла. Бежали лошади извозчиков, потряхивая шершавыми головами.
На скрещении
улиц стоял каменный полицейский, провожая седыми глазами маленького, но важного гимназиста, который не торопясь переходил с угла
на угол.
Размышляя, Самгин любовался, как ловко рыжий мальчишка увертывается от горничной, бегавшей за ним с мокрой тряпкой в руке; когда ей удалось загнать его в угол двора, он упал под ноги ей,
пробежал на четвереньках некоторое расстояние, высоко подпрыгнул от земли и выбежал
на улицу, а в ворота, с
улицы, вошел дворник Захар, похожий
на Николая Угодника, и сказал...
Ветер нагнал множество весенних облаков, около солнца они были забавно кудрявы, точно парики вельмож восемнадцатого века. По
улице воровато
бегали с мешками
на плечах мужики и бабы, сновали дети, точно шашки, выброшенные из ящика. Лысый старик, с козлиной бородой
на кадыке, проходя мимо Самгина, сказал...
На улице никого; редко
пробежит индиец или китаец с ношей, и опять
улица опустеет.
По
улицам бегали черномазые, кудрявые мальчишки, толпились черные или коричневые женщины, малайцы в высоких соломенных шляпах, похожих
на колокола, но с более раздвинутыми или поднятыми несколько кверху полями.
И Дунька и Матренка бесчинствовали несказанно. Выходили
на улицу и кулаками сшибали проходящим головы, ходили в одиночку
на кабаки и разбивали их, ловили молодых парней и прятали их в подполья, ели младенцев, а у женщин вырезали груди и тоже ели. Распустивши волоса по ветру, в одном утреннем неглиже, они
бегали по городским
улицам, словно исступленные, плевались, кусались и произносили неподобные слова.
Марья Кондратьевна, очевидно, в заговоре, Смердяков тоже, тоже, все подкуплены!» У него создалось другое намерение: он обежал большим крюком, чрез переулок, дом Федора Павловича,
пробежал Дмитровскую
улицу, перебежал потом мостик и прямо попал в уединенный переулок
на задах, пустой и необитаемый, огороженный с одной стороны плетнем соседского огорода, а с другой — крепким высоким забором, обходившим кругом сада Федора Павловича.
— Вы про тех говорите, — спросила она, указывая головой
на улицу, — кто там
бегает, суетится? Но вы сами сказали, что я не понимаю их жизни. Да, я не знаю этих людей и не понимаю их жизни. Мне дела нет…
Прохожих в эти театральные часы
на улице было мало. Чаще других
пробегали бедно одетые студенты, возвращаясь в свое общежитие
на заднем дворе купеческого особняка.
— Опять с медалями? Ты у меня, Аника-воин, не смей
на улицу бегать, слышишь!
Эти цифры относятся к одному отчетному году, но если взять наличную массу каторжных за всё время ее пребывания
на острове, то отношение бегавших в разное время к общему составу выразится не менее, как в 60 %, то есть из каждых пяти человек, которых вы видите в тюрьме или
на улице, наверное, трое уже
бегали.
Когда все деревья были наконец свезены
на дачу и расставлены, Лебедев несколько раз в тот день
сбегал по ступенькам террасы
на улицу и с
улицы любовался
на свое владение, каждый раз мысленно надбавляя сумму, которую предполагал запросить с будущего своего дачного жильца.
Какой-то человек, весь окровавленный, у которого лицо, при бледном свете лунного серпа, казалось от крови черным,
бегал по
улице, ругался и, нисколько не обращая внимания
на свои раны, искал шапку, потерянную в драке.
Ребятишки босиком, в одних рубашонках, по-летнему, кишат
на улице,
бегают по всполью — обедать даже не скоро домой загонишь их… Стоном стоят тоненькие детские голоса… Жмурясь и щурясь, силятся они своими глазенками прямо смотреть
на солнышко и, резво прыгая, поют ему весеннюю песню...
Я отнимаю пробку. Степка огорченно оглядывается. Но вот глаза его оживились, он вскакивает
на подоконник и издает свое изумленное «у-у!».
На улице стоит извозчик; Степка, вытянув голову, с жадным любопытством таращит глаза
на лошадь. Я поглажу его, — он нетерпеливо отведет ручонкой мою руку, поправится
на подоконнике и продолжает глазеть
на лошадь.
Пробежит по
улице собака. Степка весь встрепенется, волосы
на шее и спине взъерошатся, глаза беспокойно забегают.
Да только какой у нас, окромя фабрики, заработок; там полы вымоет, там в огороде выполет, там баньку вытопит, да с ребеночком-то
на руках и взвоет; а четверо прочих тут же по
улице в рубашонках
бегают.
Зато нынче порядочный писатель и живет порядочно, не мерзнет и не умирает с голода
на чердаке, хоть за ним и не
бегают по
улицам и не указывают
на него пальцами, как
на шута; поняли, что поэт не небожитель, а человек: так же глядит, ходит, думает и делает глупости, как другие: чего ж тут смотреть?..
На улицах быстро темнело. По шоссе
бегали с визгом еврейские ребятишки. Где-то
на завалинках у ворот, у калиток, в садах звенел женский смех, звенел непрерывно и возбужденно, с какой-то горячей, животной, радостной дрожью, как звенит он только ранней весной. И вместе с тихой, задумчивой грустью в душе Ромашова рождались странные, смутные воспоминания и сожаления о никогда не бывшем счастье и о прошлых, еще более прекрасных вёснах, а в сердце шевелилось неясное и сладкое предчувствие грядущей любви…
Все эти удобства обязаны своим существованием местному трактирщику, человеку предприимчивому и ловкому, которого старожилы здешние еще помнят, как он мальчиком
бегал на босу ногу по
улицам, и который вдруг как-то совсем неожиданно из простого полового сделался «хозяином».
Послышалось беганье и шушуканье нескольких голосов. Вихров сам чувствовал в темноте, что мимо его
пробежали два — три человека. Стоявшие
на улице солдаты только глазами похлопывали, когда мимо их мелькали человеческие фигуры.
Мужики и Иван остановились
на крыльце; наконец, с лестницы
сбежал голый человек. «Не приняли! Не приняли!» — кричал он, прихлопывая себя, и в таком виде хотел было даже выбежать
на улицу, но тот же солдат его опять остановил.
— А я в контору
сбегаю проведать… — решила сердитая
на все Лукерья и полетела
на улицу.
— Вы заранее смеетесь, что увидите «наших»? — весело юлил Петр Степанович, то стараясь шагать рядом с своим спутником по узкому кирпичному тротуару, то
сбегая даже
на улицу, в самую грязь, потому что спутник совершенно не замечал, что идет один по самой средине тротуара, а стало быть, занимает его весь одною своею особой.
Два дня и два вечера толпился народ
на тульских
улицах, то
бегал за каретой Потемкина, с любопытством и уважением поглядывая
на знаменитого вельможу, то любовался иллюминацией, дивился прозрачным картинам, глазел
на тысячи предметов, для него диковинных и чудесных.
Одним утром, не зная, что с собой делать, он лежал в своем нумере, опершись грудью
на окно, и с каким-то тупым и бессмысленным любопытством глядел
на улицу,
на которой происходили обыкновенные сцены: дворник противоположного дома, в ситцевой рубахе и в вязаной фуфайке, лениво мел мостовую; из квартиры с красными занавесками, в нижнем этаже, выскочила, с кофейником в руках, растрепанная девка и
пробежала в ближайший трактир за водой; прошли потом похороны с факельщиками, с попами впереди и с каретами назади, в которых мелькали черные чепцы и белые плерезы.
—
На улицу, барышня,
бегала,
на улице шумят.
Разбойники, надев
на себя женские платья, поповские стихари, с криком
бегали по
улицам, грабя и зажигая дома.
Жители
бегали взад и вперед по
улицам, как
на пожаре.
Но я не докончил. Она вскрикнула в испуге, как будто оттого, что я знаю, где она живет, оттолкнула меня своей худенькой, костлявой рукой и бросилась вниз по лестнице. Я за ней; ее шаги еще слышались мне внизу. Вдруг они прекратились… Когда я выскочил
на улицу, ее уже не было.
Пробежав вплоть до Вознесенского проспекта, я увидел, что все мои поиски тщетны: она исчезла. «Вероятно, где-нибудь спряталась от меня, — подумал я, — когда еще сходила с лестницы».
Уличные мальчишки
бегали по
улицам, висели
на флангах студентской толпы и попрыгивая кричали: «Бунт! бунт!..»
Вадим Григорьевич быстро по стенке прошмыгнул по коридору,
сбежал по лестнице, шагая чуть ли не через две-три ступеньки. Надев без помощи важного швейцара свое выцветшее пальто горохового цвета и такого же цвета помятый котелок, выскочил
на улицу и пустился бежать сперва по Михайловской, а затем по солнечной стороне Невского проспекта, по направлению к Московскому вокзалу, точно за ним гнались призраки.
Между тем ночь уже совсем опустилась над станицей. Яркие звезды высыпали
на темном небе. По
улицам было темно и пусто. Назарка остался с казачками
на завалинке, и слышался их хохот, а Лукашка, отойдя тихим шагом от девок, как кошка пригнулся и вдруг неслышно побежал, придерживая мотавшийся кинжал, не домой, а по направлению к дому хорунжего.
Пробежав две
улицы и завернув в переулок, он подобрал черкеску и сел наземь в тени забора. «Ишь, хорунжиха! — думал он про Марьяну: — и не пошутит, чорт! Дай срок».
Выйдя из дому, он тотчас хватился Муму; он еще не помнил, чтоб она когда-нибудь не дождалась его возвращения, стал повсюду
бегать, искать ее, кликать по-своему… бросился в свою каморку,
на сеновал, выскочил
на улицу, туда-сюда…
Но скоро утомление и теплота взяли верх над грустью… Она стала засыпать. В ее воображении забегали собаки;
пробежал, между прочим, и мохнатый старый пудель, которого она видела сегодня
на улице, с бельмом
на глазу и с клочьями шерсти около носа. Федюшка, с долотом в руке, погнался за пуделем, потом вдруг сам покрылся мохнатой шерстью, весело залаял и очутился около Каштанки. Каштанка и он добродушно понюхали друг другу носы и побежали
на улицу…
Ветхая просвирня бежала, подпрыгивая и подскакивая, как
бегают дурно летающие птицы, прежде чем им подняться
на воздух, а Варнава шел тихо; но тем не менее все-таки трудно было решить, могла ли бы просвирня и при таком быстром аллюре догнать своего сына, потому что он был уж в конце
улицы, которую та только что начинала.
Саша
бегала по всем комнатам и звала, но во всем доме не было никого из прислуги, и только в столовой
на сундуке спала Лида в одеже и без подушки. Саша, как была, без калош выбежала
на двор, потом
на улицу. За воротами
на лавочке сидела няня и смотрела
на катанье. С реки, где был каток, доносились звуки военной музыки.
— Элдар, — прошептал Хаджи-Мурат, и Элдар, услыхав свое имя и, главное, голос своего мюршида, вскочил
на сильные ноги, оправляя папаху. Хаджи-Мурат надел оружие
на бурку. Элдар сделал то же. И оба молча вышли из сакли под навес. Черноглазый мальчик подвел лошадей.
На стук копыт по убитой дороге
улицы чья-то голова высунулась из двери соседней сакли, и, стуча деревянными башмаками,
пробежал какой-то человек в гору к мечети.
На дворе уже совсем засумерчило, и по
улицам только изредка кое-где
пробегали запоздалые чуйки; бродить по
улицам стало совсем неловко.
Арестант пускается бежать что есть силы по «зеленой
улице», но, разумеется, не
пробегает и пятнадцати рядов; палки, как барабанная дробь, как молния, разом, вдруг, низвергаются
на его спину, и бедняк с криком упадает, как подкошенный, как сраженный пулей.
Он взял руку графа Белавина, дружески пожал ее и почти бегом
сбежал по лестнице в швейцарскую, где, одевшись, также быстро выскочил
на улицу.
Он поспешил оставить площадь, но
на каждом шагу встречались ему толпы граждан, несущих свои имущества, везде раздавались поздравления,
на всех лицах сияла радость.
Пробежав несколько
улиц, он очутился наконец в одном отдаленном предместии и, не видя никого вокруг себя, сел отдохнуть
на скамье, подле ворот не-большой хижины. Не прошло двух минут, как несколько женщин и почти столетний старик подошли к скамье,
на которой сидел Юрий. Старик сел возле него.
Кузьма, между тем, выбежав со своей ношей
на улицу и
пробежав некоторое расстояние от дома, остановился и поставил молодую девушку
на ноги. Маша от побоев, нанесенных ей Салтыковой, и от всего пережитого ею треволнения, не могла стоять
на ногах, так что Кузьме Терентьеву пришлось прислонить ее к стене одного из домов и придерживать, чтобы она не упала. Парень задумался. Весь хмель выскочил из его головы.
Мороз
пробежал по всем суставчикам приемыша, и хмель, начинавший уже шуметь в голове его, мгновенно пропал. Он круто повернул к двери и шмыгнул
на улицу. Захар, больше владевший собою, подошел к Герасиму, успевшему уже сменить батрака за прилавком, потом прошелся раза два по кабаку, как бы ни в чем не бывало, и, подобрав штофы под мышки, тихо отворил дверь кабака. Очутившись
на крыльце, он пустился со всех ног догонять товарища.
Спустясь по осклизшим трехпогибельным ступеням с империала, Долинский торопливо
пробежал две
улицы и стал подниматься
на свою лестницу. Он очень озяб в своем сильно поношенном пальтишке и дрожал; под мышкой у него было несколько книг и брошюр, плохо увернутых в газетную бумагу.
На другой день, по приезде в Ниццу, Долинский оставил Дашу в гостинице, а сам до изнеможения
бегал, отыскивая квартиру. Задача была немалая. Даша хотела жить как можно дальше от людных
улиц и как можно ближе к морю. Она хотела иметь комнату в нижнем этаже, с окнами в сад, невысоко и недорого.